95% MADE OF H-2-0

Язык мой ...
Автор: Крик Беньямин
Спич и его райтерство

Беньямин Крик

Со школьной скамьи мы затвердили, что главным нашим богатством являются великий и могучий русский язык и великая же литература, этим языком писанная. Культ русского языка приобретает иногда весьма своеобразные формы, но не зависит ни от каких политических потрясений. Богатство русского мата, божественная прозрачность пушкинских строк, небо Аустерлица. Скажем кратко — мы искренне любим этот язык индоевропейской семьи, восточнославянской группы. Любим, но странною любовью. Мы его не слышим. То есть в обычном разговоре, равного с равным, мы переспросим человека, который говорит непонятные вещи странными словами. Мы попросим его выражаться яснее, понятнее и «русским языком». Скорее всего, он переформулирует и постарается донести до собеседника свою мысль. Но когда представители власти начинают говорить с трибуны, или по телевизору, или, не дай бог, лично, с глазу на глаз, мы не переспрашиваем. Боже упаси! За десятилетия все привыкли к тому, что человек, облеченный властью, говорит на каком-то особом, сакральном языке. Сообщения, полученные на этом языке, активно обсуждаются, специалисты предлагают различные толкования, кого-нибудь во время обсуждения побьют, но никто не посмеет предположить, что эта невнятица бессмысленна. Как же может быть бессмысленно слово, упавшее на наши головы с такой высоты? Я ни разу не видел, чтобы российский журналист спросил у президента (не у какого-нибудь депутата или министра, а у самого) что-нибудь вроде: «А что вы имели в виду, когда сказали то-то и то-то?» На такое способны лишь наглые французские журналисты. Отечественный журналист слишком сильно любит родной язык, чтобы попытаться услышать внятный вариант какого-нибудь президентского высказывания.

А между тем речи президенту пишут профессионалы — спичрайтеры. Это специальные люди, мастера слова, которые должны писать, структурировать и наполнять всевозможными ораторскими кунштюками высокие речи. Последнее время эта профессия пользуется необычайной популярностью: пиар-агентства предлагают клиентам услуги спичрайтинга, университеты открывают курсы по подготовке спичрайтеров, а мне удалось увидеть даже объявление типа «Профессиональный спичрайтер ищет работу». То есть предложения есть, спрос тоже, определенно, должен быть. Так в чем же дело? Не хочется все сваливать на спичрайтеров, которые, уверен, честно тянут лямку. Люди они подневольные, не цицероны и не фемистоклы. Так что дело в каком-то удивительном пренебрежении, не хочется говорить к согражданам — к слову.

Русское ораторское искусство умерло вместе с Республикой Россия осенью 1917 года. Как известно, риторика родилась из гражданского спора, а когда в спор вступает товарищ маузер, риторика замолкает. Блестящая традиция русской адвокатской речи скоропостижно скончалась. Керенского, по признаниям современников, блестящего оратора, советская мифология превратила в какого-то комедийного травести. Дальше говорили только большевики. Ленинские речи убоги и примитивны, остальные советские ораторы и вовсе пренебрегали хорошим вкусом — их речи не то что слушать, читать невозможно. Но, тем не менее, в то время человек, произносящий речь перед толпой солдат, ставил своей задачей что-нибудь до них донести. Тем или иным способом он старался быть внятным. После окончательной победы революции внятность исчезла. Дальше был эзопов язык, цитации из основоположников и особый «совейский» жаргон. Зачем убеждать в чем-либо аудиторию, если можно просто заставить — невербальными средствами. Агитация и пропаганда не убеждают человека с помощью пафоса и логоса, они просто истерически орут. А истошный крик — это риторика низкого пошиба.

Самая известная советская речь была зачитана Сталиным 3 июля

1941 года, через 11 дней после начала Великой Отечественной войны. Известна она, в общем-то, лишь своим обращением «Братья и сестры!» Представить себе сейчас, что для людей значило услышать такое от Сталина, практически невозможно. За эти два слова ему простили все: и одиннадцатидневное молчание, и поражение в финской кампании, и даже черные воронки по ночам. Диссиденты в лагерях подписывали прошения направить их в действующую армию. Остальная речь забылась, как забываются все политические речи, но от великих речей в языке всегда остается фраза, высказывание, сентенция, в которой спрессован весь смысл и пафос (он же message). «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается». Далее тов. Сталин возвращается в привычный контекст и самоотверженно врет о победах Красной армии. Но это не запомнилось.

А вечером 22 июня в далекой и туманной Британии премьер-министр Уинстон Черчилль произнес речь, которая, к сожалению, не так известна у нас, как Фултонская. В Фултонской речи Черчилль буквально объявил о начале холодной войны и использовал выражение «железный занавес». Но это случилось лишь в 1946 году, а за пять лет до этого Черчилль сказал следующее:

«Этим утром, в 4 часа, Гитлер напал на Россию и вторгся на ее территорию. Все его привычное вероломство было взлелеяно со скрупулезной тщательностью. <...> За последние

25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры».

Согласитесь, речь английского политика и содержанием, и формой сильно отличается от подобных сталинских пассажей:

«Красная армия и Красный флот, преодолевая многочисленные трудности, самоотверженно бьются за каждую пядь советской земли. В бой вступают главные силы Красной армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Храбрость воинов Красной армии — беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной армией на защиту Родины подымается весь советский народ».

В чем разница, понять несложно. Черчилль идет от общего, от начала войны, к частному, и, в конце концов, оказывается один на один с конкретным «кормильцем» и его семьей. Человек, именно человек, — и слушатель, и главный герой речи Черчилля. Для Сталина существуют лишь массы, народ, нация, советские люди. Именно в этом до сих пор основное отличие русских политических речей — человечности в них ни на грош, только стратегия и мировые катаклизмы, фронты и армии. Публику завораживает величие свершений и массовых жертв. Что довольно странно на родине Гоголя и Чехова. (В скобках заметим, что в сравнении с Черчиллем проигрывают все современные ораторы. Не зря же он получил Нобелевскую премию по литературе.)

Перепрыгнем почти через шестьдесят лет, отметив, что в советско-российской ораторской практике особых перемен не наблюдалось. Простоватый Хрущев, анекдотический Брежнев. Ельцин считался отвратительным оратором и его фрикативное «г» раздражало наше рафинированное ухо. Потом пришел Путин, которого сразу же стали хвалить за правильный русский язык и «питерское» произношение. Его речи и послания отличаются сухостью, изобилием канцеляризмов, невообразимыми словосочетаниями и острой ностальгией по имперскому прошлому.

Этой осенью, после теракта в Беслане, Путин прочитал по телевизору речь, которая начиналась словами «Говорить трудно. И горько». Об этой речи говорить тоже очень трудно. В ней около 800 слов. Где-то 100 из них господин Путин посвятил самой трагедии и соболезнованиям родственникам погибших. Еще 300 слов он потратил на сожаления по поводу развала «огромного, великого государства» СССР. Остальными словами президент заклеймил террористов, обосновал новые административные инициативы и объявил, что нам объявлена война. No comments.

Буш-младший, над речевыми ошибками которого смеется весь англоязычный мир, произнес в 2001 году речь, посвященную теракту в Нью-Йорке. Он тоже объявил войну террористам, он тоже потратил две трети речи на объяснение внешнеполитической ситуации и новых назначений в правительстве, но есть одно громадное отличие. Президент США, кроме общих слов соболезнования, еще упомянул имена двух людей, которые погибли в этом теракте, поблагодарил жителей других стран, вышедших на улицы высказать свою поддержку американскому народу, и тех, кто перевел средства на благотворительные счета. Это все мелочи. Возможно, они тонут в привычной патриотической риторике. Возможно. Сами сравните финалы речей.

Речь Путина:

«В Беслане — буквально пропитанном горем и болью — люди еще больше заботились и поддерживали друг друга. И не боялись рисковать собой во имя жизни и покоя других.

Даже в самых нечеловеческих условиях — они оставались людьми.

Невозможно примириться с болью потерь. Но испытания еще больше сблизили нас, заставили многое переоценить.

Сегодня мы должны быть вместе. Только так мы победим врага».

Речь Буша:

«Каждый из нас будет помнить этот день и тех, с кем эта трагедия произошла, будет помнить момент, в который пришли новости об этом, будет помнить, где он был и что он делал. Некоторые навсегда запомнят ушедшие от них лица и голоса. А я буду носить это — полицейский знак с именем Джорджа Говарда, который погиб во Всемирном торговом центре, спасая других людей. Этот знак дала мне его мать Арлин в память о ее сыне. Он будет напоминать мне о людях, чьи жизни прекратились, и о задаче, которая не заканчивается. <...> Сограждане, мы ответим на насилие спокойным правосудием, поддерживаемые правотой нашего дела и уверенностью в нашей победе. Во всех испытаниях, лежащих перед нами, пусть Бог даст нам мудрости и пусть он сохранит Соединенные Штаты Америки».

Два разных человека говорят примерно одно и то же. Разница всего-навсего в выборе слов. И эта качественная разница очевидна. Оба президента используют пафосную политическую лексику, оба преследуют примерно одни и те же цели, но почему один говорит словами более или менее человеческими, а второй перемежает патриотические клише канцеляризмами?

Нет ответа.

Advertisement